?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry Share Next Entry
Особенности национального политического календаря
m_p_p

П.П. Марченя

А что за Февралем?

Особенности национального политического календаря

Блажен, кто верит в март за февралем...

Илья Асаев

А вдруг за февралем весны не будет?..

Наталья Устиновская

За Февралем идет Октябрь…

Анатолий Смирнов

В этом году в последний раз отмечается до-вековой юбилей Великой Русской революции, ставшей одним из главных событий отечественной и мировой истории. Миновало без пяти лет столетие. Однако не сегодня подмечено: мы живем в удивительной стране, где за пять лет может измениться все, а за сто – ничего. И вот Россия вновь стоит перед необходимостью выбора между той или иной политической силой, от которой будет зависеть решение общегосударственных проблем, во многом сходных с ситуацией вековой давности. В контексте этого очередного и – без иронии – судьбоносного выбора особую идентификационную роль обретает отношение к таким исторически памятным символам отечественного политического календаря как Февраль и Октябрь, генерализующим важнейшие «альтернативные» потоки модернизационно-революционных устремлений элит и масс России.

Как и 95 лет назад, российские либералы зовут всю «думающую публику» под знамя Февраля, не уставая вздыхать о гибели «демократической альтернативы», похороненной «темными массами», которые всем либеральным обещаниям предпочли большевистский «кровавый» Октябрь. Для противников такого подхода, напротив, именно Февраль является ярким воплощением политической недееспособности либерализма в России, а Октябрь служит зримой антитезой пустой февральской болтовни оторвавшихся от народных корней партийных функционеров и ориентиром исторического выхода из катастрофического системного кризиса государства и общества, утративших органическое единство и преемственную «связь времен». Так или иначе, но Февраль и Октябрь были и остаются не только полюсами общественно-политической жизни России в ее смутные времена – они задают смысловые координаты, в рамках которых строится современное проективное россиеведение, вычерчиваются различные варианты траектории «Русского пути».

В прошлом веке осевые идеологические крайности Февраля и Октября привычно можно обозначить как либерализм и большевизм. Несложно разглядеть аналоги «февралистов» и «октябристов» и в современной политической жизни, да и вряд ли есть основания сомневаться, что соответствующие альтернативы не учитываются политтехнологами власти или организаторами «народных» выступлений оппозиции. Для того чтобы воочию оценить, насколько злободневной является проблема размежевания российского общества по отношению к Февралю 1917 г. – как критерию «боевого» распознавания «своих» и «чужих» в ведущейся сегодня в России «холодной» гражданской войне – достаточно посмотреть запись телепередачи «Исторический процесс» на тему «Судьба государственной власти от Февраля 1917-го до проспекта Сахарова»: в состоявшемся совсем недавно эфире крупнейшего ТВ-канала страны известные каждому вип-персоны едва не перешли в рукопашную [3]. Однако отвлечемся по возможности от политики и зададимся банальным историческим вопросом: учит ли чему-нибудь история всероссийского бегства – из крайности в крайность – на примере общенародного сдвига от Февраля к Октябрю 1917 г.?..

Из всего многообразия проблем, возникающих при попытке ответить на поставленный вопрос, в качестве центральной выберем только одну – проблему адекватности исторических альтернатив либерализма (Февраля) и большевизма (Октября) реальному контексту истории России, ее социокультурной «почве». Разумеется, партийно-политический спектр Февраля-Октября был гораздо богаче этих двух вариантов, но в революционном хаосе Смуты-1917 все остальные партийные «альтернативы» могут быть интерпретированы по отношению к идеально-типическому полярно-знаковому противостоянию февральского либерализма и октябрьского большевизма как «недо-либералы» и «недо-большевики». Политические партии в России вообще различались (и с тех пор в этом смысле мало что изменилось) не столько уставами и программами (которых все равно никто не читал), сколько типом политического темперамента, силой политической воли, общим стилем поведения в общении с массами и друг с другом, конкретным имиджем, формировавшемся в массовом сознании [Подробнее см.: 4]. Таким образом, в качестве «партийных аватар» Февраля и Октября можно рассматривать две прямо противоположных институционально-политических силы: Конституционно-демократическая партия, провозгласившая себя «Партией народной свободы», и Российская социал-демократическая партия (большевиков).

Причем первая партия – партия кадетов – первоначально действительно была «первой» партией Февраля в том смысле, что, выражаясь современным политическим языком, являлась авангардом «креативного класса», намного превосходя своих противников по уровню образованности, авторитетности и известности. Но именно она очень скоро превратилась в «козла отпущения» для всех остальных политических элит и стала воплощением «образа врага» для масс. Вторая же партия – партия большевиков – на февральском открытии конкурса на замещение ставшего вакантным места Российской Власти фактически попросту отсутствовала, ни по степени количественного участия в формировании нового режима, ни по качественному уровню своей влиятельности в «верхах» и «низах» она не могла тогда составлять даже намека на конкуренцию. Но последние стали первыми… Никем поначалу всерьез не воспринимаемые, будучи откровенными аутсайдерами на старте, на финише большевики оставили за бортом российской государственности заведомых фаворитов: Россия Октября одержала безусловную победу над Россией Февраля. Почему же большевизм, даже по мнению тех отечественных мыслителей, которых трудно заподозрить в излишних к нему симпатиях, стал «самым почвенным из русских революционных движений» [5, с. 299] и породил обновленную Российскую Державу, а либерализм в России образца 1917-го разрешился восьмимесячным выкидышем?

Еще «сменовеховцы» подметили, что «в процессе революции произошло, все еще незаметное для нашего сознания, разделение русских интеллигентов на большевиков, угадавших веления революции и потому «торжествующих» вместе с нею, и на не угадавших их и потому страдающих, ноющих, клевещущих, запутавшихся в лжи и противоречиях» [1, с. 233]. Кадеты, от которых зависела судьба либеральной альтернативы в России, оказались в числе последних.

О роли в их сокрушительном поражении (равно как и в убедительной победе большевиков) вопросов «о мире» и «о земле» написано уже столько, что вряд ли можно добавить что-либо серьезное по существу. Нисколько не умаляя значимости этих вопросов, затронем несколько иные (менее очевидные, но не менее важные аспекты): степень аксиологической «народности» политической силы, претендующей на демократическое выражение воли и ценностей народа; объективную возможность обратной связи с собственным обществом (его большинством), от имени которого провозглашаются «новые» социальные смыслы и строится «новая» историческая перспектива; идеологическую и психологическую адекватность общественному сознанию (действительной формой которого в критической ситуации смуты выступает сознание массовое); готовность и способность предложить массам на доступном им языке Идею (систему идей), могущую стать фактором их консолидации и мобилизации…

Нетрудно заметить, что практически все основополагающие ценности либерализма (гражданский буржуазный индивидуализм, представительная демократия, договорной (принципиально несовместимый с православной идеократической ментальностью) характер власти, вся идеологическая конструкция правового государства, частнособственнические рыночные отношения и частная собственность на землю, протестантская трудовая этика и т.д. и т.п.) не были адаптированы к особенностям народной ментальности, традиционным идейно-ценностным и психолого-поведенческим установкам абсолютного большинства населения. Неудивительно, что «Партия народной свободы» не только не имела никакой поддержки в самом народе, в народном сознании, но и пробуждала в широких крестьянских, солдатско-крестьянских и рабоче-крестьянских массах откровенно враждебные чувства. Как признавал сам ее лидер П.Н. Милюков: «Никто не будет отрицать, что партии до сих пор не удалось проникнуть по своим идеям в широкие слои населения» [2, д. 776, л. 1].

К тому же выступления кадетских деятелей и предлагаемые ими проекты решения тех или иных вопросов оказывались, как правило, ни по форме, ни по содержанию принципиально недоступны для понимания масс, и, учитывая уровень подготовленности последних к восприятию такого рода информации, только давали им лишний повод чувствовать себя униженными, оскорбленными и обманутыми. Конституционные демократы даже и не пытались адаптировать свою пропаганду, сделать ее адекватной сознанию адресата. В атмосфере «митинговой демократии» кадетские интеллигенты просто не имели шансов на понимание толпы. Ответом народа ораторам-кадетам, даже внешний вид которых восстанавливал массы против этой «буржуйской» партии, на выступления, зачастую еще и начинавшиеся с одиозного: «Господа!» (немедленно провоцировавшего предсказуемо буйную агрессию толпы) – становится: «Мы крестьяне, а вы – буржуй» [2, д. 854, л. 18].

И если сразу после Февраля массы были вполне лояльны к новым либеральным властям, то к осени 1917 г. озлобление и крестьянских, и рабочих, и, тем паче, солдатских масс по отношению к членам конституционно-демократической партии переходит все мыслимые (в рамках возлюбленного либералами «правового поля») пределы. Российская «демократия» в это время является свободой правового «беспредела», безнаказанного насилия, жертвами которого все чаще становятся сами кадеты как наглядное олицетворение инфернального «зла буржуазии». По выражению С.Л. Франка, «…благородно-мечтательный идеализм русского прогрессивного общественного мнения выпестовал изуверское насильничество революционизма и оказался бессильным перед ним…» [6, с.  302]. Вся так называемая «Февральская демократия», на деле оказавшаяся пустой юридической фикцией и доктринальной химерой оказавшейся совершенно не готовой остаться без «царских сатрапов», один на один с собственным народом, «беспризорной» русской интеллигенции, в конце концов была сметена стихией народного гнева, политически оформленной большевиками. Риторическое половодье либералов оказалось жалким ручейком по сравнению со сдвинутой ими лавиной реального «народовластия» в условиях отсутствия нормальной власти, внешней мировой бойни и внутреннего нормативно-ценностного коллапса.

При анализе проблемы Февраля как апофеоза «русского либерализма» уместно обратить внимание и на ее метафизический, религиозный аспект. В отечественной философской мысли неслучайно акцентировалось, что «русская революционность есть феномен метафизический и религиозный, а не политический и социальный», что даже «русский социализм занят вопросом о том, есть ли Бог или нет Бога» [6, с. 76].

В таком контексте нельзя не заметить внерелигиозности, «безблагодатности» и даже «антиправославности» «духовно дряблого и недальновидного» [6, с. 304] российского либерализма, который, уже только в силу этого, проигрывал неистовому и мессианскому большевизму, затрагивавшему «потаенные струны» народной души.

Любопытны, в этой связи, следующие соображения С.Н. Булгакова, вложенные им в уста «Писателя» на знаменитом «Пиру богов»: «Сейчас кажется иным, что уж и связи нет между Пушкиным и каким-нибудь грязным большевиком, а вот сам наш мудрый и благостный Пушкин умел до дна постигнуть природу русской души, даже и большевизма, для него ничто не было скрыто в русской стихии; недаром же он свой орлиный взор на пугачевщину устремил, на «русский бунт, бессмысленный и беспощадный». И не только не соблазнился этим, но стал еще народней, чем был. Так неужели хотите вы оторвать розу от побега, плод от дерева? Не понимаете, что между большевиком и Пушкиным больше таинственной, иррациональной, органической связи, нежели между ним и чаадаевствующими ныне от растерянности или немцем треклятым, грабящим по всем правилам военного искусства? Большевиком может оказаться и Дмитрий Карамазов, из которого, если покается, выйдет впоследствии старец Зосима. А из колбасника что выйдет?» [6, с. 136].

Позволим себе объемное, но органичное в контексте поставленной проблемы извлечение из размышлений С.Л. Франка, который, анализируя причины несостоятельности либерализма в России, обобщал: «Бессилие либеральной партии, объединяющей, бесспорно, большинство наиболее культурных, просвещенных и талантливых русских людей, объясняют теперь часто ее государственной неопытностью. Не входя в подробное обсуждение этого объяснения, мы должны признать его явно недостаточным… Основная и конечная причина слабости нашей либеральной партии заключается в чисто духовном моменте: в отсутствии у нее самостоятельного и положительного общественного миросозерцания и в ее неспособности, в силу этого, возжечь тот политический пафос, который образует притягательную силу каждой крупной политической партии… слабость русского либерализма есть слабость всякого позитивизма и агностицизма перед лицом материализма, или – что то же – слабость осторожного, чуткого к жизненной сложности нигилизма перед нигилизмом прямолинейным, совершенно слепым и потому бесшабашным. Организующую силу имеют лишь великие положительные идеи, – идеи, содержащие самостоятельное прозрение и зажигающие веру в свою самодовлеющую и первичную ценность. В русском же либерализме вера в ценность духовных начал нации, государства, права и свободы остается философски не уясненной и религиозно не вдохновленной... в борьбе с разрушающим нигилизмом социалистических партий русский либерализм мог мечтать только логическими аргументами, ссылками на здравый смысл и политический опыт переубедить своего противника, в котором он продолжал видеть скорее не разумного союзника, но не мог зажечь огонь религиозного негодования против его разрушительных дел и собрать и укрепить живую общественную рать для действенного его искоренения. То, что теперь называют "государственной неопытностью" русской либеральной интеллигенции, состоит в действительности не в отсутствии соответствующих технических знаний, умений и навыков… а в отсутствии живого нравственного опыта в отношении ряда основных положительных начал государственной жизни… Суровый приговор Достоевского в существе правилен: "Вся наша либеральная партия прошла мимо дела, не участвуя в нем и не дотрагиваясь до него; она только отрицала и хихикала". Подобно социалистам, либералы считали всех управляемых добрыми и только правителей – злыми; подобно социалистам, они не сознавали или недостаточно сознавали зависимость всякой власти от духовного и культурного уровня общества и, следовательно, ответственности общества за свою власть; подобно социалистам, они слишком веровали в легкую осуществимость механических, внешних реформ чисто отрицательного характера, в целительность простого освобождения народа от внешнего гнета власти, слишком мало понимали необходимость и трудность органического перевоспитания общества к новой жизни. Их политический реализм обессиливался их совершенно нереалистическим моральным сентиментализмом, отсутствием чутья к самым глубоким и потому наиболее важным духовным корням реальности, к внутренним силам добра и зла в общественной жизни, к власти подземных органических начал религиозности и древних культурно-исторических жизненных чувств и навыков. И опять невольно вспоминаются слова Достоевского: "реализм, ограничивающийся кончиком своего носа, опаснее самой безумной фантастики, потому что слеп"» [6, с. 299–301].

Сходная оценка причинам поражения либералов дана Ю.В. Ключниковым: «Короче говоря, революция преодолела все преграды. Уверенно и властно вошла в русскую жизнь и накрепко утвердилась в ней. Удалось ей это как раз потому, что она не послушалась либералов и всех близких к ним по программе и по темпераменту, а повела большую игру, поставила перед собой большие цели. Русского крестьянина и рабочего соблазнило не то, что он получит в собственность лишних пять десятин земли, и не то, что он сам себе выдаст патент на умеренность и аккуратность в законно избранном Учредительном собрании. Его соблазнила мысль пострадать за рабочих и крестьян, за униженных и оскорбленных всего мира. Чисто по-русски – "пострадать". Он ничего не понимал, когда ему говорили: воюй с немцем лично ради себя. Он не верил, когда его призывали все взять себе ради его собственной выгоды. Но он поверил и взялся за оружие, когда ему сказали, что он призван убить зло в мире и насадить в нем вечную справедливость» [1, с. 242].

Уместным, пожалуй, будет привести еще одну пространную цитату из «Смены вех», где речь формально идет об эсерах, но данные в ней оценки небезынтересны применительно к нашей теме: «Но давно пора бы им заметить, что именно их лозунги и их тактика менее всего пригодны для революции. С их помощью нельзя ни автоматически управлять массами, ни увлекать их, ни подчинять. При их господстве не может быть ни революции, ни контрреволюции, ни тем более искомого ими среднего. Сплошное ни то ни се. Какие-то буридановы ослы в роли вершителей исторических судеб. За миг блаженства быть у власти всем им неуклонно приходилось потом расплачиваться длинными периодами скрежета зубовного на тех, кто так низко растоптал их святые желания и так глупо не дал им сделать их великого дела. По их глубочайшему убеждению, за ними была и есть вся Россия. Только они – подлинные выразители воли народной. Но стоило им появиться где-нибудь, как тотчас же их сметала либо "кучка гнусных насильников" в лице большевиков, либо "кучка гнусных реакционеров" в лице казаков, офицеров, генералов, помещиков и купцов. И все-таки они ни на минуту не сомневаются, что правильно действуют только они. Чем же, в самом деле, объяснить эту поразительную настойчивость, эту завидную в клиническом отношении самодостаточность, как не особым душевным интеллигентским складом, зафиксированным "Вехами"? Тут есть все в редком изобилии: и утрированная «принципиальность», от которой не тошно только самим ее обладателям, и самовлюбленность, не допускающая даже намека на самокритику, и самоусовершенствование, и максимализм по формуле "или мы, или никто", и отсутствие малейшей политической дисциплины, отразившейся в ряде роковых тактических ошибок. Спешу и здесь оговориться, что, приводя указанные черты специфической эсеровской психологии (как психологии интеллигентской), я отнюдь не делаю этого в целях суда или осуждения их обладателей: создал их Бог русской истории такими, и ничего уж, видно, не поделаешь. Но всякому должно быть ясно, что, пока подобный тип русского интеллигента не изжит или не побежден окончательно, не могут быть изжиты ни русская революция, ни русская контрреволюция. Непрактичные, недисциплинированные, хаотичные по натуре и по историческому воспитанию – такие, "каковы они есть", они призваны лишь поддерживать русский хаос и русское государственное разложение» [1, с. 228–230]

Таким образом, олицетворявшие Февраль кадеты, считаясь формально «империалистами» и пафосно именуя себя «Партией народной свободы», на деле не имели ничего общего ни с Имперской идеей, ни с народом, ни с его пониманием свободы. Кадетские кабинетные ценности находились в «антирезонансе» с базовыми ценностями масс, образуя образцово-показательную систему бинарных оппозиций по схеме «свой-чужой». Будучи «демократами без демократии», кадеты пытались искусственно трансплантировать западнические ценности в исторически чуждую им почву. Элементарное непонимание массами смысла кадетских речей, усугубляемое «антибуржуйской» пропагандой остальных партий, способствовало тому, что бессознательно-доверчивое отношение народа сменилось жаждой расправы над «врагами народа». Выступая за «правовое государство», либералы показали себя не умеющими править (применить право). Считавшие себя творцами Великой Русской Революции и поначалу действительно самые популярные и, казалось бы, самые подготовленные к государственной деятельности, кадеты в считанные недели оказались в глазах народа «слепыми поводырями», самозвано узурпировавшими место Царя-батюшки «временщиками». В конце концов, именно конституционные демократы фактически всем демосом единодушно были признаны «повинными в смуте оборотнями», которых ими «облагодетельствованные», наделенные демократическими правами народные массы в ходе реализации «демократических процедур» зачастую били прямо на избирательных участках избирательными же урнами [4].

Напротив, сделавшие ставку на Октябрь большевики, на словах пропагандируя ненависть к самодержавию, на деле заняли его историческое место в массовом сознании. Декларируя интернационализм, они, тем не менее, уловили целый ряд традиционно-мессианских, имперско-архетипических установок нации. Формально выражая интересы рабочего класса, они действовали во многом созвучно общине (и дело не только в легитимизации «черного передела» - большевики вернули народу ощущение «почвы», установили твердую власть, осуществили социальную модель всего государства на общинных принципах. Сначала в массовом сознании, а затем и в политико-институциональном смысле, изначально крайне непопулярные и немногочисленные большевики кристаллизовались в силу, способную остановить государственный распад, прекратить смуту и воссоздать Империю в ее новом историческом качестве [4].

Цена вопроса оказалась огромной. Но по горькому признанию Г.П. Федотова, сделанному в 1937 г.: «Смотря на вещи объективно двадцать лет спустя, видишь, что другого исхода не было; что при стихийности и страшной силе обвала русской государственности Февраль мог бы совладать с разрушениями при одном условии: если бы он во всем поступал как Октябрь» [7, с. 134].

Нынешние наследники Февраля, бесконечно вздыхая по поводу отсутствия (якобы) сослагательного наклонения у истории, не хотят признать, что у нее есть и другое наклонение – повелительное. История России не умещается в «прокрустовы» схемы поочередной смены лидеров и режимов «авторитаризма – демократии», «реформ – контрреформ», «модернизаций – застоев» и прочих календарно-политических циклов. Циклично-сезонный подход не позволяет заметить, что «смена времен» в отечественной истории происходит не по календарю, а по принципу «наступления на грабли». Взывающим к Февралю следует не забывать про Октябрь.

Опубликовано:

Марченя П.П. А что за Февралем? Особенности национального политического календаря / П.П. Марченя //История в подробностях. 2012. №2. С.92–98:

http://socionet.ru/publication.xml?h=repec:rus:tqtvuj:25&type=article

Журнал: http://users4496447.socionet.ru/files/fevr.pdf